Владимир Ивашкин – один из двух ученых Сеченовского Университета, которые стали первыми в истории «Сеченовскими профессорами». Высший квалификационный статус для научно-педагогических работников присвоили по итогам открытого конкурса – за внедрение уникальных разработок и технологий в российское здравоохранение.

Во главе научной команды Владимир Ивашкин создал отечественный прибор для неинвазивной диагностики синдрома избыточного бактериального роста (СИБР). «Начинка» разработки – анализатор водорода в выдыхаемом воздухе. Адресаты ноу-хау – около 23 миллионов россиян, которым нужен постоянный мониторинг состава микробиоты. Прибор Gastro One – первый совместный продукт Сеченовского Университета и Ижевского радиозавода – выйдет в широкое производство в 2025 году.

СПРАВКА:

Владимир Трофимович Ивашкин,

заведующий кафедрой пропедевтики внутренних болезней и директор Клиники пропедевтики внутренних болезней, гастроэнтерологии, гепатологии Сеченовского Университета. Академик РАН, д.м.н., профессор. Главный внештатный специалист гастроэнтеролог Минздрава России. Генерал-майор медицинской службы в отставке.

Родился 24 марта 1939 года в Рязани. После Тамбовского суворовского военного училища окончил военно-морской факультет Военно-медицинской академии имени С. М. Кирова.

Служил начальником медицинской службы на подводных лодках Северного и Черноморского флотов. Работал на кафедре госпитальной терапии своей альма-матер. В 1988–1995 годах – главный терапевт Министерства обороны СССР и РФ.

Стаж работы в Сеченовском Университете – 30 лет, пришел сюда после увольнения в запас в 1995 году. За годы сформировал мощную университетскую команду, 13 защитившихся учеников Владимира Ивашкина также трудятся в Первом МГМУ. Всего подготовил 45 докторов и 80 кандидатов медицинских наук. 

«Надев мантию, я ощутил, что выбрал правильный путь»

– Владимир Трофимович, что для вас значит Почетное звание «Сеченовский профессор»?

 – Признание эффективности того, что делает моя команда. Знак, что дальнейшие исследования в выбранных научных направлениях – перспективны.

– Что вы испытали в момент, когда узнали о победе?

– Любая положительная оценка приятна, особенно если ты работал над задачей много лет. Надев профессорскую мантию и выйдя на сцену, я еще раз ощутил, что выбрал правильный путь.

– В создании вашего ноу-хау что было самым большим вызовом?

– Ничто в медицине не создается просто так. Ученые мира активно работали над международным проектом «Геном человека», начатом в 1988 году. Проект завершился в 2022-м – было достигнуто полное секвенирование генома. И вот, на одном европейском конгрессе прошла маленькая конференция, посвященная постгеномным исследованиям микробиома человека.

Это было в Швейцарии, впереди был весь вечер, хотелось куда-то пойти, но я остался… Послушал и понял, что микробиом – новое фундаментальное направление, которым стоит заняться. С чего начать? Организовал в Сеченовском Университете семинары – почти год мы встречались с коллегами, выполняли задания, заслушивали доклады друг друга. Выявились замечательные сотрудники, которые глубоко вникли в проблему, – они и сформировали ядро нашей команды.

В процессе исследований мы поняли, что для клиники полногеномное секвенирование – слишком дорого. Что сделать, чтобы новейшие методики пришли к реальным больным? Изучили зарубежные прототипы нашего будущего прибора. Нашли партнера, Ижевский радиозавод, и сделали чисто российский, уникальный продукт – Gastro One.

Не сразу, не за месяц – это были годы работы. Петр Витальевич Глыбочко неслучайно в конкурсе на звание «Сеченовский профессор» ввел графу – сколько защитившихся учеников претендента остались работать в Университете. Я даже не знал, что так много – 13 моих учеников! Так, шаг за шагом, вместе с ними я пришел к ноу-хау для российского здравоохранения.

В этом году прибор для диагностики СИБР уже появится в клиниках страны.

Любопытство + тренировка = научный успех

– Кому-то может показаться, что ваш путь как ученого – это лишь успех и ни единого сомнения. Бывали ли у вас кризисные моменты?

– Быть лидером в своей области, опережать в исследованиях других специалистов – это, с одной стороны, приносит большое удовлетворение, а с другой – сопровождается рядом сложностей. Вокруг много людей, и каждый по-своему оценивает то, что для тебя является значимым, большим, интересным. Эта оценка не всегда положительная, а порой и вовсе оправдывает их отставание от тебя.

Поэтому ученый должен придерживаться формулы, которую в интервью газете «Нью-Йорк таймс» в 1929 году привел Эйнштейн. Для того чтобы достичь успеха, нужно много работать, хорошо отдыхать и уметь держать язык за зубами.

– Какими качествами нужно обладать, чтобы стать успешным в науке?

– Ученый отличается большим, чем у многих, любопытством к окружающим событиям. Часто это человек начитанный, причем не только в своей области, но также в истории, философии, искусстве.

Кроме того, всякий научный талант надо тренировать. Как в спорте: если хочешь остаться в сборной России, тренируйся каждый день. Ты должен знать все, что происходит в сфере твоего научного интереса, много читать, причем на разных языках.

Интересный факт про Энрико Ферми, который первым в мире провел управляемую цепную ядерную реакцию. По утрам, когда вся семья крепко спала, он уже сидел за письменным столом – чтобы перед выходом на работу посмотреть свежие публикации в журналах. Это modus vivendi, стиль жизни ученого. Мало кто его придерживается, это сложно – и мне сложно! Но к такому стоит стремиться.

Суворовец из новогодней сказки

– Какую роль в вашем становлении сыграло детство, семья?

– Мы жили очень скромно. Отец погиб в 1943 году, и мама одна воспитывала нас троих. Много и тяжело работала. Когда зимой мы просыпались, то знали, что она уже ушла: печка топилась, и дом успевал прогреться. Мы, по сути, были предоставлены сами себе.

У меня была замечательная школа. И прекрасная учительница, которая поощряла инициативы учеников. Мы много читали. Помню, старшая сестра принесла от приятелей книжку «Маугли» с рисунками. Тогда я только-только начинал читать и эту книжку взял и украл – положил под подушку. Пропажа нашлась, но к тому моменту я изрядно ее проштудировал.

Большую роль в моей судьбе сыграл случай. Такие случаи, наверно, выпадают детям, которые могут сами принимать решения, совершать поступки, смотреть на мир не только глазами родителей, но и собственными. В восемь лет я пришел на новогоднюю елку в одну из городских школ – вход был открыт для всех. Это было здание старинной рязанской гимназии, в которой, как я узнал потом, учился основоположник советской фармакологии академик Николай Кравков. Там я увидел своего ровесника, одетого в мундирчик суворовца. Новый год, елка и этот мальчик – будто из сказки. Я пришел домой и сказал: «Мама, я хочу поступить в суворовское училище».

Городская, потом областная комиссия, затем отбор в самом училище в Тамбове… Это было одно из десяти подобных училищ, открытых в СССР Сталиным. Я поступил и попал в совершенно новый мир. Напряженная учеба, иностранные языки, спорт – все это шло мне на пользу.

Его величество случай

– После окончания училища вас направили учиться в Военно-медицинскую академию в Ленинграде. Вы не выбирали профессию врача, но она стала вашим призванием. Как вы думаете, у человека существует одно призвание, или он может раскрыть себя на любом месте?

– Человек многосторонен, особенно молодой. Про детей вообще молчу – это энциклопедисты и многорукие, многоногие, многоголовые существа, которые могут превратиться в любого специалиста, если попадут в благоприятную среду.

Я рос в те годы, когда в мир входила ядерная энергия. Даже написал письмо в Московский энергетический институт – получил в ответ условия приема. Не исключаю, что сейчас мог бы быть энергетиком.

И вновь – его величество случай. Правда, тут вспоминается расхожая фраза: случай помогает только зрелым умам. Или, если говорить о молодых людях, – подготовленным умам. Чтобы вопользоваться счастливым случаем, нужно быть к нему готовым.

Я десятки раз проворонивал случаи, которые мне представлялись. Высочайшие знакомства, особые возможности... Ни о чем не жалею: это сохранило мою самостоятельность как ученого.

– Когда вы вошли во вкус, поняли: «медицина – это мое»?

– Я вошел во вкус сразу, уже на первых лекциях. Очень тяжело мне все давалось… Я половину не понимал, мне все время хотелось спать, потому что приходилось много учиться, и есть, потому что никаких буфетов не было. До первой сессии, чтобы сдать несколько видов химии, физику, анатомию, я сражался с собой. Помогала наша потрясающая библиотека. Когда заканчивались занятия, 1-й и 2-й курсы закрывались там и зубрили.

В конце 1-го курса преподаватель по нормальной анатомии пригласил меня работать в научном кружке. Мне дали препарат, я его целиком подготовил, чем очень гордился. После 1-го курса мы с товарищами уже работали в клиниках академии санитарами, после 2-го – фельдшерами.

Вплоть до 4-го курса меня увлекала хирургия. Но в начале 5-го я неожиданно услышал выступление молодого профессора – патофизиолога Евгения Викторовича Гублера. В 30 с небольшим он уже был доктором наук, и нам это казалось недостижимой высотой.

Гублер заведовал лабораторией ожоговой травмы. Корейская война, напалм… я пришел к нему, и он стал моим первым учителем в науке. Вместе мы опубликовали немало работ – с помощью статистических методов определяли глубину ожогов.

«На подлодке геройствовать бессмысленно»

– Что было самым необычным и сложным в работе военным врачом на подлодке?

– Я служил на подводной лодке типа «Средняя» с рабочей глубиной погружения 80 метров и автономностью плавания 30 суток. У нас шла борьба, кто будет отвечать за продукты – замполит или врач. Никто не хотел. Побеждали всегда замполиты, так что на меня ложилась вся ответственность – контролировать погрузку, распределение, писать отчеты. Это было самое неприятное!

Я быстро усвоил, что героизм, попытки доказать, что ты выдающийся врач, – бессмысленны. Особенно когда лодка оказывается в отрыве от берега. До погружения надо было по максимуму выявить у моряков недомогания и заболевания, я тщательно за этим следил.

Самое частое в практике военного врача на подлодке – травмы. Дежурил я также в береговом лазарете. Днем или ночью, то и дело раздавалось тарахтение рыбацкого сейнера – пришвартовывались пациенты. Однажды командир такого судна привез жену – рожать. Что делать – я принял роды!

Лечились у нас ребята из местного стройбата, все как один из Средней Азии. Тогда почему-то было принято южан отправлять на север, а северян – на юг. Было много перфоративных язв, которые приходилось оперировать. Сталкивались с неврологической патологией – несколько раз купировали приступы мучительной боли у пациентов с воспалением тройничного нерва.

Это была специфическая медицина – в закрытом гарнизонном городке, на корабле. Мы были молодыми, ошибались, но, к счастью, пациенты выздоравливали без тяжелых осложнений.

– Что из того опыта вам больше всего пригодилось в дальнейшем?

– Дисциплина. Она помогла мне в научных исследованиях. Кандидатскую и докторскую я сделал очень быстро. Хотел скорее разделаться с обязательными научными этапами – освободить руки и голову, чтобы решать, как мне казалось, более интересные задачи.

«Доктор, что ты сидишь на подлодке? Иди в академию!»

– Как из военной медицины вы попали в терапию?

– Командир подводной лодки Виктор Иванович Бежанов видел, что в свободное время я занимаюсь исследованиями. И все время говорил: «Доктор, что ты у нас сидишь, давай выбирайся – в госпиталь, в академию».

Когда наш корабль переводили из Северного флота в Средиземное море, возникла организационная пауза. Командир дал мне в руки личное дело и отправил в Ленинград. Там я воспользовался советом Евгения Викторовича Гублера: «Тебе подойдет не хирургия, а терапия». Подал заявление на терапевтические дисциплины, сдал экзамены в адъюнктуру. И остался в терапии на всю жизнь.

Кстати, по настоянию Гублера я проучился три года на вечернем отделении мехмата. До сих пор помню, как взять интеграл x/dx.

– Кого еще вы называете своими наставниками?

– Одним из моих учителей был академик Александр Михайлович Уголев, который работал в Институте физиологии имени И. П. Павлова. Раз в год у них проходила отчетная конференция – попасть туда было непростым делом. В одном из докладов, как сейчас помню – о реакции анаэробного гликолиза, я услышал ошибку, недоработку. И задал вопрос автору. Уголев, заядлый курильщик, как раз стоял за дверью и курил. Услышав это, как мне потом рассказали, пришел в бешенство: «Что это за неофит, что он себе позволяет?!» Потом пригласил меня к себе – это стало началом большой дружбы. Выдающийся был человек. Именно ему принадлежит открытие пристеночного пищеварения – за это Александра Михайловича номинировали на Нобелевскую премию.

Сильно повлиял на меня академик Федор Иванович Комаров. Он заведовал кафедрой терапии для усовершенствования врачей Военно-медицинской академии и был председателем Ленинградского терапевтического общества. Это была пора живого общения – фантастические вечерние заседания, отчаянная профессура, дискуссии.

Однажды Комаров пригласил на заседание профессора Эпштейна – с докладом о механизме секреции соляной кислоты. Стало настолько интересно, что я в это дело влез. Начал работать с Эпштейном, сошелся с ним и по-дружески.

Одновременно меня заинтересовал механизм образования энергии в клетках живых организмов. Тогда в Москве эту тему разрабатывал академик Владимир Петрович Скулачев. Мне удалось вникнуть в механизм секреции соляной кислоты через понимание клеточного дыхания. Клеточное дыхание осуществляется митохондриями – они поглощают кислород, и из субстратов образуется аденозинтрифосфат (АТФ). Исследования, публикации у нас и за рубежом… было очень интересно!

Прототип для молодого ученого

– Что лично для вас в современной науке представляет наибольший интерес?

– Все сошли с ума по антиэйджингу, меня эта проблема тоже интересует. Только не с позиции биолога, как подавляющее число ученых, а как клинициста. Исследования на мушке дрозофиле, на мышах – это хорошо, но мне интересно поработать с пациентами. Найти подходы, чтобы получать оценочные данные у человека. Научиться проверять предполагаемые факторы, которые влияют или не влияют на здоровье и продолжительность жизни.

По теме антиэйджинга появились первые успехи, и это по-настоящему меня захватывает. В мире есть группа людей, которые быстро вникают в рекомендации из научно-популярных источников о том, как жить дольше и жить здоровее. Рекомендации, которые получены по итогам экспериментов на мышках! Те, кто увлечен биохакингом, меняют образ жизни, питания и действительно выглядят моложе сверстников.

Антиэйджинг – это попытка раскрыть загадку жизни, найти ответ на вопрос: «Что я такое?» Сложный вопрос, но, как оказалось, не только философский, но и биологический, медицинский. Есть чем заниматься – жизнь не дает скучать!

– Ваш совет студентам и молодым ученым.

– Не хочу говорить банальности. Молодые люди и без всяких напутственных слов знают, чем им заниматься. Думаю, работает только одно – личный пример преподавателя. В процессе преподавания ты volens nolens демонстрируешь, что ты за человек. Учеников в первую очередь привлекает не наука, а твои человеческие качества.

Молодые сами со всем справятся, им нужен только прототип – тот, на кого можно равняться.